Когда великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов был маленьким, он часто говорил в рифму. Привезут гости механическую заводную птичку, которая может махать крылышками и красиво петь, послушает маленький Лермонтов ее пение и скажет: "Эта птичка хороша, У нее поет душа". Или уйдет мама из комнаты, а маленький Лермонтов сядет на ковер около двери и ждет ее, ждет, а потом скажет: "Что же мама не идет? Ведь Мишель все ждет и ждет."
  И взрослые гости и мама с бабушкой этому удивлялись и радовались.
 – Какое дитя интересное! – говорили некоторые гости.
 – Еще и ходить не умеет как следует, на четвереньках ползает, а уже говорит, да все в рифму.
 – Надо записывать за Мишелем его изреченья, – советовали другие гости. – Вырастет, быть может, знаменитым поэтом сделается.
   Но так никто и не записывал, все только продолжали удивляться. И получилось, что стихи, которые сочинял совсем маленький поэт Лермонтов, никто не запомнил, и мы их не знаем. А те, что вы прочитали, просто написаны для примера. Быть может, Михаил Юрьевич сочинял гораздо лучше, хотя ему было два или три года.

   Маленького Михаила Юрьевича звали Мишелем. Он жил вместе с мамой и бабушкой в селе Тарханы, недалеко от города Пенза. Этим селом и всеми крестьянами владела бабушка, Елизавета Алексеевна Арсеньева. Папу Михаила Юрьевича звали Юрий Петрович, он был офицером и небогатым человеком. Мама Михаила Лермонтова очень скоро умерла от чахотки, или сейчас это туберкулез.
  И воспитывала Мишеля бабушка, именно она и убедила отца Михаила, что не не сможет воспитывать и содержать сына. Некоторые думают, что человек начинается с рождения. И они, может быть, правы. Но сам для себя человек начинается со своего первого воспоминания. Наше первое воспоминание – это и есть начало нашей сознательной жизни. Первое воспоминание у маленького Лермонтова было такое. Ему два с половиной, и он на постели играет в игрушки. А мама стоит у окна, смотрит на унылую осеннюю природу, на мелкий дождь, который растекается по стеклу, и поет печальную песню.
  А маленький Лермонтов слушает мамину песню, и так на душе его сладко, грустно и одиноко, что он тихо плачет. Если же мама перестает петь, он сразу просит:
 – Мама, мамочка, голубчик, спой, пожалуйста, еще.
 И мама поет снова. Прошло немного времени, и однажды маленький Лермонтов долго звал маму, но каждый раз входила или бабушка или няня. Обе они были заплаканные, а маленький Михаил Юрьевич на них обижался.
 – Ты, пожалуйста, уйди! Мама, мамочка, приди!
 – Мамочка твоя больше не придет никогда, ее к себе на небо Боженька взял, – объясняли ему.
 Но он не хотел слушать:
 – Взял, так пусть вернет! – убеждал маленький Лермонтов. – Это моя мамочка.
 Не скоро он привык, что мамы уже никогда больше не будет. С самого рождения у маленького Михаила Юрьевича была няня. Сначала он не мог выговорить ее имени, но постепенно научился. Няню звали Христина Осиповна Ремер, и она была немкой. Няня была пожилая и щурилась, потому что плохо видела. Маленький Лермонтов часто болел. И няня сидела у его постели. Он проснется ночью, голове больно, дышать трудно, лежать неудобно, жарко, – и обязательно рядом няня. Она сразу положит на лоб влажную прохладную тряпочку, которая пахнет уксусом и водкой, даст попить кисленького, и ему становится легче. А если он раскапризничается и скажет какому-нибудь крепостному пожилому крестьянину:
"Ты плохой, уходи отсюда!" – то няня сразу огорчается. – Все люди перед небом равны, и надо уважать каждого человека, нельзя говорить плохо с теми людьми, которые от тебя зависят.
  Так учила няня маленького Лермонтова, и за это все ее уважали.
  Дом, в котором рос маленький Лермонтов, был большим, красивым. Ведь бабушка была богатой помещицей, из старинного рода, на нее работало шестьсот крестьянских семей. Мебель в доме тоже была красивой. А детская комната маленького Лермонтова помещалась на хорах. И пол там был застлан сукном. Маленький Лермонтов любил ползать по нему, рисовать мелом. Сначала няня хотела это запретить, а потом смотрит – у маленького Лермонтова лошадка получилась и собачка. Его еще никто никаким наукам не учил, и рисованию тоже, а он уже очень хорошо нарисовал. И тогда бабушка с няней принесли ему акварельные краски и листы бумаги.
   Маленький Лермонтов как раз снова заболел, и ему нельзя было выходить из дома. Он сидел около большого подоконника и рисовал акварелью то, что видел в окно. А в окне он видел сад, вдалеке на поле стога, еще дальше – лес. И все это маленький Лермонтов изображал разноцветными красками. Гости к бабушке приехали, а бабушка им сразу рисунки маленького Лермонтова показывать.
 – Какой одаренный ребенок! – удивлялись гости. – Ведь это подлинные пейзажи, и рисует он восхитительно! Эти его рисунки надо обязательно сохранить, а ну как он сделается знаменитым художником! – советовали гости.
  И некоторые детские рисунки любимого внука бабушка сохранила.  В то время у маленьких детей из богатых семей были не только няни, а были еще и гувернеры. Они учили иностранным языкам и приличному поведению дома, в обществе. У Михаила Юрьевича Лермонтова тоже был гувернер. Его звали Жан Капе, и он был французом. Когда-то он жил во Франции и вместе с войсками Наполеона пришел завоевывать Россию. А в России несчастный французский офицер Жан Капе во время отступления был ранен и попал в плен. Ему сильно повезло, что он попал в плен. Потому что кругом были глубокие снега, морозы, и, если бы его не подобрали на краю зимней дороги добрые люди, он бы просто замерз. Они не понимали французского языка, но выхаживали невезучего завоевателя.
 
  Пришлось Жану Капе учиться говорить по-русски. И когда он выздоровел, то решил навсегда остаться в России, и стал служить гувернером. Так Россия стала для Жана Капе родиной, а он – поселился в доме у бабушки маленького Лермонтова. Жан Капе говорил с маленьким Лермонтовым по-французски, няня – по-немецки, и маленький Лермонтов свободно разговаривал на этих языках с раннего детства. Еще он, конечно, научился латыни, английскому и читал любимые книги на тех языках, на которых они и были написаны. Стихи поэта Байрона – из английской книги, стихи поэта Гейне – из немецкой.
  Бабушка очень любила маленького Лермонтова. Во-первых, потому что был он у нее единственный внук. Своего мужа бабушка потеряла рано, дочка, мама Лермонтова, тоже умерла, и больше у бабушки никого не осталось. А во-вторых, любила она маленького Лермонтова, потому что просто любила. Ведь часто мы любим человека непонятно за что, просто потому, что он нам нравится, и все.
   Когда Михаилу было пять лет бабушка свозила его в Москву. Москва встретила пятилетнего Мишу шумом телег и яркими вывесками, но больше всего мальчика поразила не древняя столица. Во время дневной прогулки бабушка, Елизавета Алексеевна, привезла болезненного внука в местный частный зверинец. Мальчик замер у вольеров. Его тёмные, не по-детски серьёзные глаза загорелись восторгом при виде лесных обитателей. Заметив этот живой интерес, к ним подошёл хозяин заведения. Горестно вздохнув, он пожаловался богатой барыне на тесноту, в которой маются звери, и полушутя предложил их купить.
   Елизавета Алексеевна в суровом внуке души не чаяла. Ради его хрупкого здоровья она была готова отдать любое состояние. Не раздумывая ни минуты, щедрая бабушка достала ассигнации и выписала для Мишеля двух питомцев: крошечного оленёнка и лосёнка. Вскоре необычный живой груз доставили в родовое имение Тарханы. Для маленького Лермонтова начались дни, полные чистой детской радости. Животные поселились в усадьбе и быстро привыкли к маленькому хозяину. Маленький Михаил с удовольствие кормил их сеном, вениками из березы и хлебом.
   Весь день напролёт Миша бегал с ними по тенистым аллеям барского сада, делился лакомствами и ласково трепал их по мягким загривкам. Лесные подкидыши стали его первыми верными друзьями. Однако время шло, и законы природы взяли своё. Питомцы быстро подросли. Из пугливых малышей они превратились в крупных зверей и начали проявлять свой истинный, дикий нрав. Особую тревогу вызывал молодой олень. В его движениях появилась былая лесная стать, а вместе с ней — внезапная агрессия. Он стал подозрительно коситься на людей и угрожающе наклонять голову с первыми крепкими рожками и бодаться. Елизавета Алексеевна не на шутку испугалась. Зверь стал опасен — он мог в любую минуту покалечить либо самого Мишу, либо дворовых слуг, которые за ним ухаживали. С тяжёлым сердцем бабушка приняла решение удалить лесных жителей из усадьбы ради безопасности внука. Прогулки закончились, но этот яркий след детских лет навсегда остался в памяти будущего поэта.
  
  А Михаилу Юрьевичу бабушка выписала из Москвы крошечную черкесскую лошадку. Ему сделали детское седло, и он стал носиться верхом на ней по поместью, а бабушка смотрела в окно, очень переживала, постоянно крестилась, тихо повторяя слова молитвы, чтобы Бог поберег ее внука, но лошадку не отнимала. А маленький Лермонтов полюбил военные игры. Бабушка поселила в доме несколько мальчиков, которым было столько же лет, и они вместе строили крепости, а потом, одетые в военную форму, брали их штурмом.
  Впереди, размахивая деревянной саблей, скакал Михаил Юрьевич верхом на своей лошадке, а рядом с ним с игрушечными ружьями бежали его соратники, его верные воины. И такие сражения были похожи на битвы Александра Македонского и Петра Великого.

 Иногда среди зимы наступала оттепель. С крыши свисали тяжелые сосульки, с них, позванивая, падали хрустальные, сверкающие на солнце капли. А снег делался влажным, рыхлым. Маленький Лермонтов любил лепить из него разные фигуры. Приятели помогали ему катать огромные снежные шары, ставили их один на другой, и Михаил Юрьевич находил палку и вырубал ею из снега свирепых великанов, всяческих зверей. Бабушка часто удивлялась, какие они получались натуральные, как в жизни, или как в сказках.
  А потом маленькому Лермонтову привезли коробку цветного воска, и он несколько дней ни с кем не играл ни в какие игры, а все лепил на ровной широкой доске. Бабушка не выдержала, попробовала подсмотреть и ничего не поняла – какие-то там стояли маленькие слоники, мчались куда-то всадники. Наконец, однажды он открыл дверь в свою комнату и объявил:
 – Смотрите все!
 – Что же это? Или битва какая знаменитая? – удивилась бабушка. – Воинов-то сколько! И пешие, и конные, и на слонах!
– Сражение при Арабеллах, – торжественно сказал маленький Михаил Юрьевич, – Александр Македонский разбивает персидское войско.
– Такое надо бы в музей, это подлинное произведение искусства! – сказал кто-то из взрослых.
– А в следующий раз я вылеплю "Спасение Александра Великого Клитом при переходе через Граник".

   Бабушка с гордостью показывала знакомым знаменитые сражения, которые вылепил ее внук. А для себя попросила другое:
– Ты ведь знаешь, я военное дело не очень люблю, вылепи для меня, пожалуйста, ну, например, охоту на зайца. Чтобы там и верховые были, и собаки. У меня как раз скоро день ангела, вот бы и подарил.
  Через несколько недель бабушка получила в подарок "Охоту на зайца". Эти лепные работы маленького Лермонтова бабушка долго хранила. А потом они куда-то исчезли. Их многие пытались найти, чтобы выставить в музее Михаила Юрьевича, в Тарханах. Но так пока и не нашли. Может быть, они пропали навсегда, а, может быть, где-то, в каком-нибудь доме хранятся до сих пор.

   Все, кто хорошо знал будущего великого поэта, рассказывали, что был он невысокого роста, но очень сильный. А среди черных кудрей на лбу у него выделялась белая прядь. Все говорили про большие голубые глаза и называли их прекрасными.
– Бабушка, послушай, как хорошо звучат стихи, – часто говорил маленький Лермонтов и читал бабушке стихотворения поэта Василия Андреевича Жуковского или Гаврилы Романовича Державина.
 – А ведь и правда, красиво звучат! – удивлялась бабушка. – Раньше я не замечала, хотя и слышала их.
 – Эти стихи, как музыка, – говорил маленький Лермонтов, – и немецкие есть тоже, как музыка, и английские... А то еще есть такой поэт Александр Пушкин. Я тоже хочу так писать.
– Так и напишешь, – отвечала уверенно бабушка, – ты вон у меня какой умный, раз хочешь – значит, напишешь.
  И бабушка стала замечать, что ее внук все чаще вдруг делался печальным, тихо садился где-нибудь у окна и что-то быстро писал в свои тетради.
"Не заболел бы", – подумала бабушка и на всякий случай для поправки здоровья свозила его на Кавказ, в Пятигорск.
  И маленький Лермонтов гулял вместе с бабушкой и гувернером по Пятигорску, смотрел на гору Машук, и никто не догадывался, что однажды через семнадцать лет на этом месте оборвется его жизнь. И только иногда маленькому Лермонтову становилось вдруг так печально, так одиноко, словно ему было суждено почувствовать одиночество и печаль всех людей на земле. И тогда он прятался от взрослых и торопливо записывал строчки стихов, которые приходили внезапно и неизвестно откуда.
   Главным увлечение Мишеля была поэзия. Вначале он просто переписывал любимые стихи, при чем не только на русском, но и на французском, английском и немецком, которыми свободно владел. В его рукописных сборниках строфы Пушкина и Жуковского соседствовали с романтическими поэмами Байрона и драмами Шиллера в оригинале.
   Однако вскоре роль простого переписчика наскучила юному Лермонтову. В нем проснулся дерзкий критик. Он стал исправлять чужие стихи под свой вкус, безжалостно перечеркивая строки признанных мастеров. Юноше казалось, что авторы слишком мягки к своим героям. Особенно сильно Мишель не выносил счастливых финалов. Ему, романтику по натуре, благополучные развязки казались фальшивыми и скучными. Если в оригинальном стихотворении влюбленные находили покой, Лермонтов своей рукой переписывал концовку. Разлучал их, отправлял героя в изгнание или обрекал на гибель. Мир в его воображении был полон бурь, одиночества и фатальной борьбы, где истинный герой обязан страдать.
   Эти первые юношеские переделки чужих текстов незаметно переросли в собственное творчество. Исправляя чужие «ошибки», Мишель нащупывал свой собственный, ни на кого не похожий поэтический голос — мятежный, гордый и пронзительно грустный. Через несколько лет близкие знакомые читали стихи Михаила Лермонтова и удивлялись – стихи были удивительно красивые, умные и чаще печальные. И тем, кто их понимал, казалось, что Лермонтов написал про них, про мечты, печаль и тоску их души.
  Тихая, уединенная жизнь в Тарханах подходила к концу. Летучие листки с переделанными стихами и исчерканные тетради Мишеля все чаще наводили Елизавету Алексеевну на серьезные мысли. Внуку шел тринадцатый год — возраст, когда дворянскому отроку пора было выходить в свет и получать настоящее, системное образование. Сердце бабушки замирало от тревоги за его хрупкое здоровье, но гордость брала свое. Её Мишель должен стать самым просвещенным, самым блестящим молодым человеком империи. Решено было ехать в Москву.
  Настоящее паломничество из Пензенской губернии в древнюю столицу заняло долгие дни. Потянулись бесконечные версты, замелькали придорожные трактиры, а за господской каретой пылил огромный обоз со слугами, перинами, сундуками и домашней утварью — Елизавета Алексеевна переезжала с размахом, не желая, чтобы ее ненаглядный внук в чем-либо испытывал стеснение. Москва встретила их колокольным звоном и пестротой улиц. Бабушка наняла просторный дом на Поварской (позже они переберутся в уютный особняк на Малой Молчановке) и немедленно развила бурную деятельность.
   Цель была определена четко — Благородный пансион при Московском университете, одно из лучших и элитарных учебных заведений России. Но чтобы выдержать строгий экзамен, домашнего багажа знаний не хватало. Дом заполнили приглашенные учителя. Строгий преподаватель латыни и русской словесности Александр Зиновьев часами гонял Мишеля по правилам риторики и древним текстам. Бывший полковник наполеоновской гвардии, старый француз Капэ (а затем сменивший его месье Гондро), вел с мальчиком жаркие споры о судьбе Бонапарта, помогая оттачивать до совершенства французскую речь. Юный Лермонтов учился жадно, схватывая все на лету, хотя учителя порой поражались его угрюмой сосредоточенности и недетскому, пронзительному взгляду.
   Наступило первое сентября 1828 года — день испытания. В актовом зале пансиона, среди строгих колонн и портретов, за длинным столом сидели важные профессора. Елизавета Алексеевна, кутаясь в шаль, ждала в коридоре, взволнованно перебирая четки. Экзамен превратился в триумф. Тринадцатилетний Мишель проявил столь блестящие познания в языках, истории и литературе, что совет постановил зачислить его не в начальные классы, а сразу в четвертый, старший класс!
   Однако расстаться с внуком даже ради учебы бабушка была не в силах. Она категорически отказалась оставлять его в пансионе на ночь. Мишеля зачислили «полупансионером». Это означало, что каждое утро карета Елизаветы Алексеевны привозила его к массивным дверям заведения, а вечером забирала обратно под теплое домашнее крыло.
   Для Лермонтова началась совершенно новая жизнь. Шумные дортуары, три сотни сверстников, строгая форменная одежда. Именно в пансионате впервые свои стихи Михаил доверил незнакомому человеку, им оказался педагог словесности Алексей Зиновьев. Это был талантливый и мягкий человек. Благодаря Алексею Зиновьевичу стихи молодого Лермонтова были впервые опубликованы в рукописном литературном журнале, таким образом у стихов появилась публика.
   Сердце Мишеля всегда было слишком горячим и зрелым для его возраста. Пока другие мальчишки играли в солдатики, он уже познал таинственную, сладкую и мучительную силу, имя которой — любовь. Впервые это случилось, когда ему исполнилось всего десять лет.
   Бабушка повезла его на Кавказ, на Горячие воды, чтобы укрепить слабое здоровье внука. Там, среди величественных и мрачных горных хребтов, Мишель встретил белокурую девочку с ангельскими глазами. Они не разговаривали — мальчик лишь робко смотрел на неё издалека. Вернувшись в Тарханы, он часами думал о ней, посвящая кавказской нимфе первые несмелые поэтические строки. Это была чистая, идеализированная любовь. Мишель верил, что женщины — это возвышенные существа, способные понять его глубокую, ищущую душу.
   Но Москва и Благородный пансион жестоко растоптали эти детские иллюзии. В тринадцать лет Лермонтов столкнулся с настоящим, взрослым миром светских кокеток. Поселившись на Поварской, Мишель оказался в окружении московских дворянских семейств. В гости к Елизавете Алексеевне часто приходили соседи, привозя с собой дочерей — юных, хорошеньких барышень. Подросший Мишель, чья голова была забита романтическими поэмами Байрона, жаждал роковой страсти, взаимных клятв и поэтического единения. Он пытался ухаживать, заводил серьезные разговоры о вечности, читал свои стихи, надеясь увидеть в ответ трепет.
  Ответом ему стал звонкий, безжалостный девчоночий смех. Для московских красавиц тринадцатилетний Мишель был всего лишь нескладным, угловатым подростком. Маленького роста, с тяжелым, чересчур серьезным взглядом и вечно испачканными чернилами пальцами — он казался им забавным и нелепым. Девчонки откровенно потешались над его пылкими признаниями. Они не воспринимали его всерьез, шушукались за его спиной, открыто смеялись над его неуклюжестью. А  предпочитали ему взрослых, статных гвардейских офицеров с блестящими эполетами и легкими манерами. Этот крах первой осознанной любви нанес Мишелю страшную, незаживающую рану. Для человека, привыкшего дома к всеобщему обожанию, это было совершенно неожиданно.
   Именно в этот момент в душе тринадцатилетнего поэта родилась яростная, жгучая ненависть к признанным красавицам. Вчерашний робкий влюбленный мальчик исчез. Лермонтов поклялся себе, что больше никогда не позволит женщине смеяться над собой. Отныне в каждой красивой женщине он видел коварного врага, пустую куклу, лишенную души, чье призвание — мучить мужчин. Позже он выбрал жестокую тактику: влюблять в себя женщин, кружить им головы, а после заставлять страдать.
    В Благородном пансионе Мишель окончательно замкнулся в себе. В глазах сверстников он выглядел обиженным на весь мир подростком, который упивался собственным одиночеством. На лекциях и переменах он всегда сидел отдельно и читал. Однажды кто-то попытался завязать с ним разговор и спросил, что тон читает. Лермонтов презрительно ответил:
   - Вы не поймете ничего, даже если я и сообщу вам содержание.
  С таким высокомерием относился он и к преподавателям.  На вопрос почтенного профессора Мишель дерзко ответил, что этого материала на лекциях не давали, но он может изложить тему по новейшим английским книгам, которые прочел сам. Когда профессор попытался осадить заносчивого студента, Лермонтов язвительно заметил, что его собственные знания шире и современнее университетской программы. Это была неслыханная по тем временам дерзость. Оскорбленная профессура не простила юноше его высокомерия.  На следующих экзаменах по латыни и греческому языку Лермонтова откровенно срезали, поставив «неуд».  Неудивительно, что спустя два года профессорский совет рекомендовал уйти из университета. Ему прямо и недвусмысленно предложили подать прошение об уходе «по собственному желанию», чтобы не исключать с позором. В июне 1832 года Лермонтов забрал документы.

  После учебы в Москве Лермонтов переехал в Санкт-Петербург и поступил в офицерскую школу. Тогда ее называли Школа гвардейских подпрапорщиков, максимально далекое от литературы. Там даже запрещалось читать художественные книги. Знакомых Лермонтова шокировал его выбор. Умный. своенравный  Мишель  и жесткая армейская дисциплина, это несовместимо. Впоследствии сам поэт назовет эти два года обучения «злополучными». И похоже, единственным, чем он там занимался с удовольствие, было как раз нарушение дисциплины. Хулиганство среди юнкеров- так звали учеников школы- считалось признаком героизма и нормальности.
   Если ты не участвовал в проделках, то слыл маменькиным сынком. Лермонтов боялся получить такую репутацию. И как будто постоянно доказывал свою смелость, порой рискуя собой. Стремясь доказать свое бесстрашие в верховой езде, Мишель в манеже сел на молодую, дикую и совершенно необъезженную лошадь. Животное взвилось на дыбы, понеслось и с размаху прижало Лермонтова к стене манежа, сокрушительно ударив его копытом в ногу. Удар был страшной силы — кость треснула, Лермонтов потерял сознание от боли. Его доставили в лазарет, где врачи всерьез опасались, что ногу придется ампутировать. Юноша несколько месяцев провел в постели, испытывая жуткие мучения. Ногу удалось спасти, однако травма оставила след на всю жизнь. Лермонтов стал заметно прихрамывать.
   В школе прапорщиков как ни странно, Лермонтов не сторонился товарищей. Здесь мы словно видим другого человека- не угрюмого одиночку-интеллектуала, а весельчака и заводилу. В обществе сложилось мнение, что Лермонтов- отпетый хулиган.

   Поэтому когда он написал стихотворение "На смерть поэта", посвященное гибели Пушкина, многие не поверили, что это "тот самый Лермонтов". Для Михаила Юрьевича это стало не просто трагедией, а крушением всей вселенной. Пушкин был для него безоговорочным кумиром, солнцем русской поэзии, на которое он ориентировался с самого детства. Потрясение было настолько мощным, что Лермонтов слег в сильнейшей горячке. Нервная система молодого корнета не выдержала, физическая боль смешалась с душевной. Взволнованная Елизавета Алексеевна, готовая ради спасения внука на любые траты, немедленно бросилась искать лучшего медицинского светила в столице.
   По роковому, почти мистическому совпадению, она пригласила к постели Мишеля Николая Федоровича Арендта — лейб-медика императора.  Это тот самый доктор, который  провел двое суток у постели умирающего Пушкина, облегчая его предсмертные мучения и приняв его последний вздох.
    Лермонтов, едва придя в себя от жара, стал жадно расспрашивать доктора о деталях трагедии. Арендт, глубоко потрясенный случившимся, не скрывал своего возмущения. Он подробно рассказал молодому человеку о том, как хладнокровно действовал Дантес, и какая гнусная паутина светских сплетен, интриг и анонимных писем свилась вокруг великого поэта, толкнув его на этот роковой шаг. Доктор прямо заявил, что Пушкина буквально загнала в ловушку высшая петербургская аристократия — те самые «сливки общества», которые ненавидели его за гениальность и независимость.
  Рассказ Арендта подействовал на Лермонтова как раскаленное железо. Болезнь отступила, уступив место ярости. В его душе вскипела та самая жгучая ненависть. Мишель схватил перо и бумагу. Строки рождались сами собой, как извержение вулкана. Он так злился, что карандаши, которыми он писал, ломались один за другим.
    Стихотворение, еще нигде не напечатанное, молниеносно стало популярным. его переписывали, учили наизусть, передавали друг другу. О стихотворении дошло и до императора. Императору внушили, что финальные строки Лермонтова — это не просто скорбь о Пушкине, а прямой призыв к революции и свержению самодержавия.
   Офицера арестовали за дерзкую правду о правящей верхушке страны. Его поместили под домашний арест в одну из комнат верхнего этажа здания Главного штаба, прямо на Дворцовой площади.
   Елизавета Алексеевна Арсеньева, узнав об аресте ненаглядного внука, едва не лишилась чувств. Старая барыня вновь развила невероятную, отчаянную деятельность. Она подняла на ноги все свои старые связи в высшем свете. Бабушка плакала, умоляла, доказывала, что ее внук еще совсем глупый мальчик, что он действовал в состоянии тяжелой болезни и горячки, а вовсе не из желания поднять бунт. За Лермонтова заступились и пушкинские друзья, и Василий Жуковский, который бал близок императорской семье.
    Николай IПервый сменил гнев на милость. Вместо Сибири или смертной казни приговор оказался на удивление мягким для военного времени. Лермонтова сослали в драгунский полк на Кавказ, в зону боевых действий.
    Кавказ не погубил молодого поэта. Напротив, первая ссылка превратилась для него в период небывалого творческого взлёта. Лермонтов жадно впитывал красоту гор, слушал легенды горцев и набрасывал главы «Мцыри» и «Демона», рисовал акварелью и набрасывал карандашом эскизы и наброски.  Полк, в котором был Лермонтов в боевых действиях не принимал и на передовую Лермонтов не попал тогда.

   Но пока Мишель любовался кавказскими пейзажами, его преданная бабушка в Петербурге не прекращала борьбы за его возвращение. Елизавета Алексеевна продолжала осаждать приёмные влиятельных чиновников и вельмож. Первая ссылка поэта на Кавказ длилась недолго. Уже через несколько месяцев стараниями бабушки ему разрешили вернуться в столицу. Более того, бабушка добилась, чтобы внука перевели в элитный полк, занимавшийся охраной царской семьи. попасть в него считалось огромной честью, которой обычно удостаивались только самые благонадежные офицеры. Лермонтову, имевшему за плечами арест по политическому обвинению, дорога была туда закрыта. Но бабушка ради любимого внука добилась невозможного.

   Однако Лермонтов вскоре снова оказался под арестом. На этот раз из-за дуэли. Барант промахнулся, а Лермонтов благородно выстрелил в воздух.   В поединке никто не погиб, однако дуэли в империи жестоко карались, а повторный проступок поэта переполнил чашу терпения императора. Лермонтова вновь сослали на Кавказ. Николай Первый открыто рассчитывал, что чеченская пуля заставит замолчать дерзкого стихотворца.
   И хотя стихотворение "На смерть поэта" принесло Лермонтову популярность и открыло читающей публике поэтический дар поэта. Но в армии его как поэта не воспринимали, наоборот полковой командир после скандала за стихотворение ругал его:
- Ну ваше ли дело писать стихи?! Предоставьте это поэтам, а сами хорошенько командуйте своим взводом.
   Но этим советом Михаил Юрьевич не сочинять не воспользовался. А на передовой, лицом к лицу со смертью, Лермонтов удивил и врагов, и друзей.  Лермонтов проявил поразительное, почти безумное мужество. В июле 1840 года в кровопролитном сражении на реке Валерик Лермонтов командовал отрядом конной разведки. Это была самая опасная должность — «летучая сотня» шла впереди армии, первой принимая на себя удары горцев. Очевидцы вспоминали, что Михаил Юрьевич дрался с ледяным, хладнокровным бесстрашием.
   Он шёл в штыковые атаки, не кланялся пулям и сохранял абсолютное спокойствие там, где гибли опытные вояки. Командующий отрядом генерал Галафеев был восхищен действиями поэта и официально представил Лермонтова к высшей боевой награде — ордену Святого Владимира 4-й степени с бантом, а позже — к золотому оружию «За храбрость».
  Однако в Санкт-Петербурге боевые заслуги опального офицера принимали в штыки. Когда наградные списки легли на стол к Николаю I, император лично вычеркнул фамилию Лермонтова. Правитель страны категорически запретил давать поэту любые ордена или повышения в чине.

   Лермонтов любил Кавказ с детства. Именно сюда возила его бабушка, чтобы поправить здоровье. Михаилу Юрьевичу нравилась кавказская природа, но сейчас Кавказ был другой. На Кавказе, среди грохота пушек и свиста чеченских пуль, Лермонтов парадоксальным образом обрёл абсолютную внутреннюю свободу. Изгнанный из Петербурга, лишённый наград рукой императора, на передовой, его кабинетом стало открытое небо, а письменным столом — шершавые деревянные ящики из-под пороха и артиллерийских снарядов.
   Постоянная опасность не пугала, а как будто вдохновляла поэта. Он был весел, непрерывно шутил. Сослуживцы не понимали его презрение к элементарным правилам фронтовой безопасности. На войне, где каждый куст мог скрывать меткого стрелка, опытные офицеры старались слиться с местностью. Носили потемневшие от пыли черкески, выбирали лошадей неброской масти и никогда не высовывались без нужды.
   Михаил Юрьевич поступал с точностью до наоборот. Словно поддразнивая саму смерть, он выезжал на передовую на ослепительно белом коне и в красной рубахе. В сочетании с белым конем этот наряд превращал его в идеальную, вызывающую мишень. Он двигался вдоль линии фронта медленно, шагом, не пригибаясь при звуках выстрелов, пока вокруг свистели пули и взрывались снаряды. Эта безумная, вызывающая храбрость в бою удивительным образом сочеталась в Лермонтове с поразительной простотой в повседневной лагерной жизни.
   Как офицер и человек из высшего общества, Михаил Юрьевич имел все возможности устроиться на Кавказе с максимальным комфортом. Он мог требовать себе отдельную просторную палатку, личного повара, адъютантов и лучшие припасы. Лермонтов командовал небольшой группой таких же отчаянных смельчаков. К огромному удивлению простых солдат и казаков, опальный поэт полностью разделил с ними все тяготы суровой окопной жизни. Он категорически отказался от отдельного жилья и спал прямо на сырой земле, под открытым небом, плечом к плечу со своими бойцами.
    В холодные кавказские ночи, когда зубы стучали от ледяного горного ветра, великий русский поэт согревался точно так же, как и безвестные рекруты — прижавшись к товарищам по оружию. В часы затишья Михаил Юрьевич не уходил в офицерское собрание. Он садился в общий круг у задымлённого костра и ел деревянной ложкой простую кашу из одного котелка с рядовыми солдатами. Лермонтов без тени высокомерия делил с ними последний сухарь и глоток воды. Для человека, выросшего в роскоши этот добровольный отказ от комфорта был именно кодексом офицерской чести.
    Не смотря на бои Лермонтов в ту пору много сочинял, записывая  строчки на клочках бумаги, переплетах газет и книг и даже на стенках ящиков от снарядов..

   Лермонтов творил на самом краю пропасти, словно стремясь выговориться до конца, пока очередная пуля не прервала его земной путь. Далеко не всё, что Лермонтов лихорадочно доверял случайным бумажкам и снарядным ящикам, уцелело под кавказским небом. Военные будни были безжалостны к поэзии. Многие его пронзительные стихотворения, наброски поэм и сокровенные письма к друзьям бесследно затерялись в неразберихе суровой армейской почты.   Но то немногое, чему суждено было уцелеть, совершало настоящее чудо. Друзья поэта, затаив дыхание, разбирали его неровный почерк и немедленно несли стихи в печать. Каждая новая публикация в столичных журналах «Отечественные записки» и «Современник» производила эффект разорвавшейся бомбы. Читая строки, рождённые в окопной грязи и пахнущие порохом, Россия замирала от восторга. В этих стихах не было прежней светской фальши — в них дышала сама жизнь, величественная природа Кавказа и трагическая глубина человеческой души.   Так, вопреки воле императора, вычеркивавшего офицера из наградных списков, росла и крепла истинная, народная слава поэта. Пока сам Михаил Юрьевич спал на сырой земле под буркой, его имя гремело по всей империи.     Ночёвки на голой земле и тяготы кочевой военной службы в конце концов подорвали здоровье поэта. У него  стали болеть застуженные суставы (ревматизм), что он не мог ходить. Бабушка добилась отпуска и Лермонтова отправили лечиться в Пятигорск, знаменитыми минеральными водами. 
    В Пятигорске Михаил Юрьевич встретил товарища по школе гвардейских прапорщиков-Николая Мартынова.

  Мартынов, начитавшись романтических повестей, откровенно позировал. Он носил утрированно длинный черкесский кинжал, огромную папаху и вел себя как грозный горский воитель. Для Лермонтова, который только что вернулся из настоящих, кровавых окопов, эта фальшивая маска была смешна. В поэте вновь проснулся тот самый язвительный подросток, который не выносил фальши.   Михаил Юрьевич стал безжалостно высмеивать Мартынова при дамах отпустил очередную колкую шутку про «горца с большим кинжалом». Оскорбленный Мартынов вызвал поэта на дуэль.   В  июле 1841 года у подножия горы Машук разразилась сильная буря. Небо затянуло тучами, гремел гром, а косые струи дождя хлестали по лицам дуэлянтов. Лермонтов, верный своему презрению к смерти, шел к барьеру с легкой, почти веселой улыбкой. Он по-прежнему не воспринимал Мартынова - мартышку, как опасного противника. Когда секунданты скомандовали сходиться, Михаил Юрьевич поднял пистолет дулом вверх. Очевидцы вспоминали его последние слова, сказанные с горьким спокойствием: «Я в этого дурака стрелять не буду».   Мартынов же, чье самолюбие было смертельно ранено насмешками, целился долго и тщательно. Раздался оглушительный выстрел, слившийся с раскатом грома. Пуля пробила грудь поэта навылет. Лермонтов упал на сырую траву.    Все дороги в тот роковой день размыло от сильного дождя и друзья поэта никак не могли вывезти тело поэта с горы Машук. А бедная бабушка, узнав о смерти любимого внука, плакала так долго, что ослепла от слез.

   Михаил Юрьевич Лермонтов прожил совсем немного лет – двадцать шесть. Горько думать о том, сколько бы прекрасных произведений он написал бы еще, если бы более разумно и бережно относился к собственной жизни. Хотя "разумно и бережно" совершенно не подходят к Лермонтову-так и не успевшему повзрослеть вечному подростку русской литературы. И все-таки он успел написать такие прекрасные стихи и поэмы, что и сегодня, если вы их прочитаете, вам может показаться, что он написал про вас. А все потому, что стихи эти – словно разговор души с душою, словно рассказ о жизни души вашей, моей и того человека, который жил до вас и будет жить после вас. И такие стихи всегда вечны.

 Использованы материалы книги Валерия Воскоб

  Когда великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов был маленьким, он часто говорил в рифму. Привезут гости механическую заводную птичку, которая может махать крылышками и красиво петь, послушает маленький Лермонтов ее пение и скажет: "Эта птичка хороша, У нее поет душа". Или уйдет мама из комнаты, а маленький Лермонтов сядет на ковер около двери и ждет ее, ждет, а потом скажет: "Что же мама не идет? Ведь Мишель все ждет и ждет."
  И взрослые гости и мама с бабушкой этому удивлялись и радовались.
 – Какое дитя интересное! – говорили некоторые гости.
 – Еще и ходить не умеет как следует, на четвереньках ползает, а уже говорит, да все в рифму.
 – Надо записывать за Мишелем его изреченья, – советовали другие гости. – Вырастет, быть может, знаменитым поэтом сделается.
   Но так никто и не записывал, все только продолжали удивляться. И получилось, что стихи, которые сочинял совсем маленький поэт Лермонтов, никто не запомнил, и мы их не знаем. А те, что вы прочитали, просто написаны для примера. Быть может, Михаил Юрьевич сочинял гораздо лучше, хотя ему было два или три года.

   Маленького Михаила Юрьевича звали Мишелем. Он жил вместе с мамой и бабушкой в селе Тарханы, недалеко от города Пенза. Этим селом и всеми крестьянами владела бабушка, Елизавета Алексеевна Арсеньева. Папу Михаила Юрьевича звали Юрий Петрович, он был офицером и небогатым человеком. Мама Михаила Лермонтова очень скоро умерла от чахотки, или сейчас это туберкулез.
  И воспитывала Мишеля бабушка, именно она и убедила отца Михаила, что не не сможет воспитывать и содержать сына. Некоторые думают, что человек начинается с рождения. И они, может быть, правы. Но сам для себя человек начинается со своего первого воспоминания. Наше первое воспоминание – это и есть начало нашей сознательной жизни. Первое воспоминание у маленького Лермонтова было такое. Ему два с половиной, и он на постели играет в игрушки. А мама стоит у окна, смотрит на унылую осеннюю природу, на мелкий дождь, который растекается по стеклу, и поет печальную песню.
  А маленький Лермонтов слушает мамину песню, и так на душе его сладко, грустно и одиноко, что он тихо плачет. Если же мама перестает петь, он сразу просит:
 – Мама, мамочка, голубчик, спой, пожалуйста, еще.
 И мама поет снова. Прошло немного времени, и однажды маленький Лермонтов долго звал маму, но каждый раз входила или бабушка или няня. Обе они были заплаканные, а маленький Михаил Юрьевич на них обижался.
 – Ты, пожалуйста, уйди! Мама, мамочка, приди!
 – Мамочка твоя больше не придет никогда, ее к себе на небо Боженька взял, – объясняли ему.
 Но он не хотел слушать:
 – Взял, так пусть вернет! – убеждал маленький Лермонтов. – Это моя мамочка.
 Не скоро он привык, что мамы уже никогда больше не будет. С самого рождения у маленького Михаила Юрьевича была няня. Сначала он не мог выговорить ее имени, но постепенно научился. Няню звали Христина Осиповна Ремер, и она была немкой. Няня была пожилая и щурилась, потому что плохо видела. Маленький Лермонтов часто болел. И няня сидела у его постели. Он проснется ночью, голове больно, дышать трудно, лежать неудобно, жарко, – и обязательно рядом няня. Она сразу положит на лоб влажную прохладную тряпочку, которая пахнет уксусом и водкой, даст попить кисленького, и ему становится легче. А если он раскапризничается и скажет какому-нибудь крепостному пожилому крестьянину:
"Ты плохой, уходи отсюда!" – то няня сразу огорчается. – Все люди перед небом равны, и надо уважать каждого человека, нельзя говорить плохо с теми людьми, которые от тебя зависят.
  Так учила няня маленького Лермонтова, и за это все ее уважали.
  Дом, в котором рос маленький Лермонтов, был большим, красивым. Ведь бабушка была богатой помещицей, из старинного рода, на нее работало шестьсот крестьянских семей. Мебель в доме тоже была красивой. А детская комната маленького Лермонтова помещалась на хорах. И пол там был застлан сукном. Маленький Лермонтов любил ползать по нему, рисовать мелом. Сначала няня хотела это запретить, а потом смотрит – у маленького Лермонтова лошадка получилась и собачка. Его еще никто никаким наукам не учил, и рисованию тоже, а он уже очень хорошо нарисовал. И тогда бабушка с няней принесли ему акварельные краски и листы бумаги.
   Маленький Лермонтов как раз снова заболел, и ему нельзя было выходить из дома. Он сидел около большого подоконника и рисовал акварелью то, что видел в окно. А в окне он видел сад, вдалеке на поле стога, еще дальше – лес. И все это маленький Лермонтов изображал разноцветными красками. Гости к бабушке приехали, а бабушка им сразу рисунки маленького Лермонтова показывать.
 – Какой одаренный ребенок! – удивлялись гости. – Ведь это подлинные пейзажи, и рисует он восхитительно! Эти его рисунки надо обязательно сохранить, а ну как он сделается знаменитым художником! – советовали гости.
  И некоторые детские рисунки любимого внука бабушка сохранила.  В то время у маленьких детей из богатых семей были не только няни, а были еще и гувернеры. Они учили иностранным языкам и приличному поведению дома, в обществе. У Михаила Юрьевича Лермонтова тоже был гувернер. Его звали Жан Капе, и он был французом. Когда-то он жил во Франции и вместе с войсками Наполеона пришел завоевывать Россию. А в России несчастный французский офицер Жан Капе во время отступления был ранен и попал в плен. Ему сильно повезло, что он попал в плен. Потому что кругом были глубокие снега, морозы, и, если бы его не подобрали на краю зимней дороги добрые люди, он бы просто замерз. Они не понимали французского языка, но выхаживали невезучего завоевателя.
 
  Пришлось Жану Капе учиться говорить по-русски. И когда он выздоровел, то решил навсегда остаться в России, и стал служить гувернером. Так Россия стала для Жана Капе родиной, а он – поселился в доме у бабушки маленького Лермонтова. Жан Капе говорил с маленьким Лермонтовым по-французски, няня – по-немецки, и маленький Лермонтов свободно разговаривал на этих языках с раннего детства. Еще он, конечно, научился латыни, английскому и читал любимые книги на тех языках, на которых они и были написаны. Стихи поэта Байрона – из английской книги, стихи поэта Гейне – из немецкой.
  Бабушка очень любила маленького Лермонтова. Во-первых, потому что был он у нее единственный внук. Своего мужа бабушка потеряла рано, дочка, мама Лермонтова, тоже умерла, и больше у бабушки никого не осталось. А во-вторых, любила она маленького Лермонтова, потому что просто любила. Ведь часто мы любим человека непонятно за что, просто потому, что он нам нравится, и все.
   Когда Михаилу было пять лет бабушка свозила его в Москву. Москва встретила пятилетнего Мишу шумом телег и яркими вывесками, но больше всего мальчика поразила не древняя столица. Во время дневной прогулки бабушка, Елизавета Алексеевна, привезла болезненного внука в местный частный зверинец. Мальчик замер у вольеров. Его тёмные, не по-детски серьёзные глаза загорелись восторгом при виде лесных обитателей. Заметив этот живой интерес, к ним подошёл хозяин заведения. Горестно вздохнув, он пожаловался богатой барыне на тесноту, в которой маются звери, и полушутя предложил их купить.
   Елизавета Алексеевна в суровом внуке души не чаяла. Ради его хрупкого здоровья она была готова отдать любое состояние. Не раздумывая ни минуты, щедрая бабушка достала ассигнации и выписала для Мишеля двух питомцев: крошечного оленёнка и лосёнка. Вскоре необычный живой груз доставили в родовое имение Тарханы. Для маленького Лермонтова начались дни, полные чистой детской радости. Животные поселились в усадьбе и быстро привыкли к маленькому хозяину. Маленький Михаил с удовольствие кормил их сеном, вениками из березы и хлебом.
   Весь день напролёт Миша бегал с ними по тенистым аллеям барского сада, делился лакомствами и ласково трепал их по мягким загривкам. Лесные подкидыши стали его первыми верными друзьями. Однако время шло, и законы природы взяли своё. Питомцы быстро подросли. Из пугливых малышей они превратились в крупных зверей и начали проявлять свой истинный, дикий нрав. Особую тревогу вызывал молодой олень. В его движениях появилась былая лесная стать, а вместе с ней — внезапная агрессия. Он стал подозрительно коситься на людей и угрожающе наклонять голову с первыми крепкими рожками и бодаться. Елизавета Алексеевна не на шутку испугалась. Зверь стал опасен — он мог в любую минуту покалечить либо самого Мишу, либо дворовых слуг, которые за ним ухаживали. С тяжёлым сердцем бабушка приняла решение удалить лесных жителей из усадьбы ради безопасности внука. Прогулки закончились, но этот яркий след детских лет навсегда остался в памяти будущего поэта.
  
  А Михаилу Юрьевичу бабушка выписала из Москвы крошечную черкесскую лошадку. Ему сделали детское седло, и он стал носиться верхом на ней по поместью, а бабушка смотрела в окно, очень переживала, постоянно крестилась, тихо повторяя слова молитвы, чтобы Бог поберег ее внука, но лошадку не отнимала. А маленький Лермонтов полюбил военные игры. Бабушка поселила в доме несколько мальчиков, которым было столько же лет, и они вместе строили крепости, а потом, одетые в военную форму, брали их штурмом.
  Впереди, размахивая деревянной саблей, скакал Михаил Юрьевич верхом на своей лошадке, а рядом с ним с игрушечными ружьями бежали его соратники, его верные воины. И такие сражения были похожи на битвы Александра Македонского и Петра Великого.

 Иногда среди зимы наступала оттепель. С крыши свисали тяжелые сосульки, с них, позванивая, падали хрустальные, сверкающие на солнце капли. А снег делался влажным, рыхлым. Маленький Лермонтов любил лепить из него разные фигуры. Приятели помогали ему катать огромные снежные шары, ставили их один на другой, и Михаил Юрьевич находил палку и вырубал ею из снега свирепых великанов, всяческих зверей. Бабушка часто удивлялась, какие они получались натуральные, как в жизни, или как в сказках.
  А потом маленькому Лермонтову привезли коробку цветного воска, и он несколько дней ни с кем не играл ни в какие игры, а все лепил на ровной широкой доске. Бабушка не выдержала, попробовала подсмотреть и ничего не поняла – какие-то там стояли маленькие слоники, мчались куда-то всадники. Наконец, однажды он открыл дверь в свою комнату и объявил:
 – Смотрите все!
 – Что же это? Или битва какая знаменитая? – удивилась бабушка. – Воинов-то сколько! И пешие, и конные, и на слонах!
– Сражение при Арабеллах, – торжественно сказал маленький Михаил Юрьевич, – Александр Македонский разбивает персидское войско.
– Такое надо бы в музей, это подлинное произведение искусства! – сказал кто-то из взрослых.
– А в следующий раз я вылеплю "Спасение Александра Великого Клитом при переходе через Граник".

   Бабушка с гордостью показывала знакомым знаменитые сражения, которые вылепил ее внук. А для себя попросила другое:
– Ты ведь знаешь, я военное дело не очень люблю, вылепи для меня, пожалуйста, ну, например, охоту на зайца. Чтобы там и верховые были, и собаки. У меня как раз скоро день ангела, вот бы и подарил.
  Через несколько недель бабушка получила в подарок "Охоту на зайца". Эти лепные работы маленького Лермонтова бабушка долго хранила. А потом они куда-то исчезли. Их многие пытались найти, чтобы выставить в музее Михаила Юрьевича, в Тарханах. Но так пока и не нашли. Может быть, они пропали навсегда, а, может быть, где-то, в каком-нибудь доме хранятся до сих пор.

   Все, кто хорошо знал будущего великого поэта, рассказывали, что был он невысокого роста, но очень сильный. А среди черных кудрей на лбу у него выделялась белая прядь. Все говорили про большие голубые глаза и называли их прекрасными.
– Бабушка, послушай, как хорошо звучат стихи, – часто говорил маленький Лермонтов и читал бабушке стихотворения поэта Василия Андреевича Жуковского или Гаврилы Романовича Державина.
 – А ведь и правда, красиво звучат! – удивлялась бабушка. – Раньше я не замечала, хотя и слышала их.
 – Эти стихи, как музыка, – говорил маленький Лермонтов, – и немецкие есть тоже, как музыка, и английские... А то еще есть такой поэт Александр Пушкин. Я тоже хочу так писать.
– Так и напишешь, – отвечала уверенно бабушка, – ты вон у меня какой умный, раз хочешь – значит, напишешь.
  И бабушка стала замечать, что ее внук все чаще вдруг делался печальным, тихо садился где-нибудь у окна и что-то быстро писал в свои тетради.
"Не заболел бы", – подумала бабушка и на всякий случай для поправки здоровья свозила его на Кавказ, в Пятигорск.
  И маленький Лермонтов гулял вместе с бабушкой и гувернером по Пятигорску, смотрел на гору Машук, и никто не догадывался, что однажды через семнадцать лет на этом месте оборвется его жизнь. И только иногда маленькому Лермонтову становилось вдруг так печально, так одиноко, словно ему было суждено почувствовать одиночество и печаль всех людей на земле. И тогда он прятался от взрослых и торопливо записывал строчки стихов, которые приходили внезапно и неизвестно откуда.
   Главным увлечение Мишеля была поэзия. Вначале он просто переписывал любимые стихи, при чем не только на русском, но и на французском, английском и немецком, которыми свободно владел. В его рукописных сборниках строфы Пушкина и Жуковского соседствовали с романтическими поэмами Байрона и драмами Шиллера в оригинале.
   Однако вскоре роль простого переписчика наскучила юному Лермонтову. В нем проснулся дерзкий критик. Он стал исправлять чужие стихи под свой вкус, безжалостно перечеркивая строки признанных мастеров. Юноше казалось, что авторы слишком мягки к своим героям. Особенно сильно Мишель не выносил счастливых финалов. Ему, романтику по натуре, благополучные развязки казались фальшивыми и скучными. Если в оригинальном стихотворении влюбленные находили покой, Лермонтов своей рукой переписывал концовку. Разлучал их, отправлял героя в изгнание или обрекал на гибель. Мир в его воображении был полон бурь, одиночества и фатальной борьбы, где истинный герой обязан страдать.
   Эти первые юношеские переделки чужих текстов незаметно переросли в собственное творчество. Исправляя чужие «ошибки», Мишель нащупывал свой собственный, ни на кого не похожий поэтический голос — мятежный, гордый и пронзительно грустный. Через несколько лет близкие знакомые читали стихи Михаила Лермонтова и удивлялись – стихи были удивительно красивые, умные и чаще печальные. И тем, кто их понимал, казалось, что Лермонтов написал про них, про мечты, печаль и тоску их души.
  Тихая, уединенная жизнь в Тарханах подходила к концу. Летучие листки с переделанными стихами и исчерканные тетради Мишеля все чаще наводили Елизавету Алексеевну на серьезные мысли. Внуку шел тринадцатый год — возраст, когда дворянскому отроку пора было выходить в свет и получать настоящее, системное образование. Сердце бабушки замирало от тревоги за его хрупкое здоровье, но гордость брала свое. Её Мишель должен стать самым просвещенным, самым блестящим молодым человеком империи. Решено было ехать в Москву.
  Настоящее паломничество из Пензенской губернии в древнюю столицу заняло долгие дни. Потянулись бесконечные версты, замелькали придорожные трактиры, а за господской каретой пылил огромный обоз со слугами, перинами, сундуками и домашней утварью — Елизавета Алексеевна переезжала с размахом, не желая, чтобы ее ненаглядный внук в чем-либо испытывал стеснение. Москва встретила их колокольным звоном и пестротой улиц. Бабушка наняла просторный дом на Поварской (позже они переберутся в уютный особняк на Малой Молчановке) и немедленно развила бурную деятельность.
   Цель была определена четко — Благородный пансион при Московском университете, одно из лучших и элитарных учебных заведений России. Но чтобы выдержать строгий экзамен, домашнего багажа знаний не хватало. Дом заполнили приглашенные учителя. Строгий преподаватель латыни и русской словесности Александр Зиновьев часами гонял Мишеля по правилам риторики и древним текстам. Бывший полковник наполеоновской гвардии, старый француз Капэ (а затем сменивший его месье Гондро), вел с мальчиком жаркие споры о судьбе Бонапарта, помогая оттачивать до совершенства французскую речь. Юный Лермонтов учился жадно, схватывая все на лету, хотя учителя порой поражались его угрюмой сосредоточенности и недетскому, пронзительному взгляду.
   Наступило первое сентября 1828 года — день испытания. В актовом зале пансиона, среди строгих колонн и портретов, за длинным столом сидели важные профессора. Елизавета Алексеевна, кутаясь в шаль, ждала в коридоре, взволнованно перебирая четки. Экзамен превратился в триумф. Тринадцатилетний Мишель проявил столь блестящие познания в языках, истории и литературе, что совет постановил зачислить его не в начальные классы, а сразу в четвертый, старший класс!
   Однако расстаться с внуком даже ради учебы бабушка была не в силах. Она категорически отказалась оставлять его в пансионе на ночь. Мишеля зачислили «полупансионером». Это означало, что каждое утро карета Елизаветы Алексеевны привозила его к массивным дверям заведения, а вечером забирала обратно под теплое домашнее крыло.
   Для Лермонтова началась совершенно новая жизнь. Шумные дортуары, три сотни сверстников, строгая форменная одежда. Именно в пансионате впервые свои стихи Михаил доверил незнакомому человеку, им оказался педагог словесности Алексей Зиновьев. Это был талантливый и мягкий человек. Благодаря Алексею Зиновьевичу стихи молодого Лермонтова были впервые опубликованы в рукописном литературном журнале, таким образом у стихов появилась публика.
   Сердце Мишеля всегда было слишком горячим и зрелым для его возраста. Пока другие мальчишки играли в солдатики, он уже познал таинственную, сладкую и мучительную силу, имя которой — любовь. Впервые это случилось, когда ему исполнилось всего десять лет.
   Бабушка повезла его на Кавказ, на Горячие воды, чтобы укрепить слабое здоровье внука. Там, среди величественных и мрачных горных хребтов, Мишель встретил белокурую девочку с ангельскими глазами. Они не разговаривали — мальчик лишь робко смотрел на неё издалека. Вернувшись в Тарханы, он часами думал о ней, посвящая кавказской нимфе первые несмелые поэтические строки. Это была чистая, идеализированная любовь. Мишель верил, что женщины — это возвышенные существа, способные понять его глубокую, ищущую душу.
   Но Москва и Благородный пансион жестоко растоптали эти детские иллюзии. В тринадцать лет Лермонтов столкнулся с настоящим, взрослым миром светских кокеток. Поселившись на Поварской, Мишель оказался в окружении московских дворянских семейств. В гости к Елизавете Алексеевне часто приходили соседи, привозя с собой дочерей — юных, хорошеньких барышень. Подросший Мишель, чья голова была забита романтическими поэмами Байрона, жаждал роковой страсти, взаимных клятв и поэтического единения. Он пытался ухаживать, заводил серьезные разговоры о вечности, читал свои стихи, надеясь увидеть в ответ трепет.
  Ответом ему стал звонкий, безжалостный девчоночий смех. Для московских красавиц тринадцатилетний Мишель был всего лишь нескладным, угловатым подростком. Маленького роста, с тяжелым, чересчур серьезным взглядом и вечно испачканными чернилами пальцами — он казался им забавным и нелепым. Девчонки откровенно потешались над его пылкими признаниями. Они не воспринимали его всерьез, шушукались за его спиной, открыто смеялись над его неуклюжестью. А  предпочитали ему взрослых, статных гвардейских офицеров с блестящими эполетами и легкими манерами. Этот крах первой осознанной любви нанес Мишелю страшную, незаживающую рану. Для человека, привыкшего дома к всеобщему обожанию, это было совершенно неожиданно.
   Именно в этот момент в душе тринадцатилетнего поэта родилась яростная, жгучая ненависть к признанным красавицам. Вчерашний робкий влюбленный мальчик исчез. Лермонтов поклялся себе, что больше никогда не позволит женщине смеяться над собой. Отныне в каждой красивой женщине он видел коварного врага, пустую куклу, лишенную души, чье призвание — мучить мужчин. Позже он выбрал жестокую тактику: влюблять в себя женщин, кружить им головы, а после заставлять страдать.
    В Благородном пансионе Мишель окончательно замкнулся в себе. В глазах сверстников он выглядел обиженным на весь мир подростком, который упивался собственным одиночеством. На лекциях и переменах он всегда сидел отдельно и читал. Однажды кто-то попытался завязать с ним разговор и спросил, что тон читает. Лермонтов презрительно ответил:
   - Вы не поймете ничего, даже если я и сообщу вам содержание.
  С таким высокомерием относился он и к преподавателям.  На вопрос почтенного профессора Мишель дерзко ответил, что этого материала на лекциях не давали, но он может изложить тему по новейшим английским книгам, которые прочел сам. Когда профессор попытался осадить заносчивого студента, Лермонтов язвительно заметил, что его собственные знания шире и современнее университетской программы. Это была неслыханная по тем временам дерзость. Оскорбленная профессура не простила юноше его высокомерия.  На следующих экзаменах по латыни и греческому языку Лермонтова откровенно срезали, поставив «неуд».  Неудивительно, что спустя два года профессорский совет рекомендовал уйти из университета. Ему прямо и недвусмысленно предложили подать прошение об уходе «по собственному желанию», чтобы не исключать с позором. В июне 1832 года Лермонтов забрал документы.

  После учебы в Москве Лермонтов переехал в Санкт-Петербург и поступил в офицерскую школу. Тогда ее называли Школа гвардейских подпрапорщиков, максимально далекое от литературы. Там даже запрещалось читать художественные книги. Знакомых Лермонтова шокировал его выбор. Умный. своенравный  Мишель  и жесткая армейская дисциплина, это несовместимо. Впоследствии сам поэт назовет эти два года обучения «злополучными». И похоже, единственным, чем он там занимался с удовольствие, было как раз нарушение дисциплины. Хулиганство среди юнкеров- так звали учеников школы- считалось признаком героизма и нормальности.
   Если ты не участвовал в проделках, то слыл маменькиным сынком. Лермонтов боялся получить такую репутацию. И как будто постоянно доказывал свою смелость, порой рискуя собой. Стремясь доказать свое бесстрашие в верховой езде, Мишель в манеже сел на молодую, дикую и совершенно необъезженную лошадь. Животное взвилось на дыбы, понеслось и с размаху прижало Лермонтова к стене манежа, сокрушительно ударив его копытом в ногу. Удар был страшной силы — кость треснула, Лермонтов потерял сознание от боли. Его доставили в лазарет, где врачи всерьез опасались, что ногу придется ампутировать. Юноша несколько месяцев провел в постели, испытывая жуткие мучения. Ногу удалось спасти, однако травма оставила след на всю жизнь. Лермонтов стал заметно прихрамывать.
   В школе прапорщиков как ни странно, Лермонтов не сторонился товарищей. Здесь мы словно видим другого человека- не угрюмого одиночку-интеллектуала, а весельчака и заводилу. В обществе сложилось мнение, что Лермонтов- отпетый хулиган.

   Поэтому когда он написал стихотворение "На смерть поэта", посвященное гибели Пушкина, многие не поверили, что это "тот самый Лермонтов". Для Михаила Юрьевича это стало не просто трагедией, а крушением всей вселенной. Пушкин был для него безоговорочным кумиром, солнцем русской поэзии, на которое он ориентировался с самого детства. Потрясение было настолько мощным, что Лермонтов слег в сильнейшей горячке. Нервная система молодого корнета не выдержала, физическая боль смешалась с душевной. Взволнованная Елизавета Алексеевна, готовая ради спасения внука на любые траты, немедленно бросилась искать лучшего медицинского светила в столице.
   По роковому, почти мистическому совпадению, она пригласила к постели Мишеля Николая Федоровича Арендта — лейб-медика императора.  Это тот самый доктор, который  провел двое суток у постели умирающего Пушкина, облегчая его предсмертные мучения и приняв его последний вздох.
    Лермонтов, едва придя в себя от жара, стал жадно расспрашивать доктора о деталях трагедии. Арендт, глубоко потрясенный случившимся, не скрывал своего возмущения. Он подробно рассказал молодому человеку о том, как хладнокровно действовал Дантес, и какая гнусная паутина светских сплетен, интриг и анонимных писем свилась вокруг великого поэта, толкнув его на этот роковой шаг. Доктор прямо заявил, что Пушкина буквально загнала в ловушку высшая петербургская аристократия — те самые «сливки общества», которые ненавидели его за гениальность и независимость.
  Рассказ Арендта подействовал на Лермонтова как раскаленное железо. Болезнь отступила, уступив место ярости. В его душе вскипела та самая жгучая ненависть. Мишель схватил перо и бумагу. Строки рождались сами собой, как извержение вулкана. Он так злился, что карандаши, которыми он писал, ломались один за другим.
    Стихотворение, еще нигде не напечатанное, молниеносно стало популярным. его переписывали, учили наизусть, передавали друг другу. О стихотворении дошло и до императора. Императору внушили, что финальные строки Лермонтова — это не просто скорбь о Пушкине, а прямой призыв к революции и свержению самодержавия.
   Офицера арестовали за дерзкую правду о правящей верхушке страны. Его поместили под домашний арест в одну из комнат верхнего этажа здания Главного штаба, прямо на Дворцовой площади.
   Елизавета Алексеевна Арсеньева, узнав об аресте ненаглядного внука, едва не лишилась чувств. Старая барыня вновь развила невероятную, отчаянную деятельность. Она подняла на ноги все свои старые связи в высшем свете. Бабушка плакала, умоляла, доказывала, что ее внук еще совсем глупый мальчик, что он действовал в состоянии тяжелой болезни и горячки, а вовсе не из желания поднять бунт. За Лермонтова заступились и пушкинские друзья, и Василий Жуковский, который бал близок императорской семье.
    Николай IПервый сменил гнев на милость. Вместо Сибири или смертной казни приговор оказался на удивление мягким для военного времени. Лермонтова сослали в драгунский полк на Кавказ, в зону боевых действий.
    Кавказ не погубил молодого поэта. Напротив, первая ссылка превратилась для него в период небывалого творческого взлёта. Лермонтов жадно впитывал красоту гор, слушал легенды горцев и набрасывал главы «Мцыри» и «Демона», рисовал акварелью и набрасывал карандашом эскизы и наброски.  Полк, в котором был Лермонтов в боевых действиях не принимал и на передовую Лермонтов не попал тогда.

   Но пока Мишель любовался кавказскими пейзажами, его преданная бабушка в Петербурге не прекращала борьбы за его возвращение. Елизавета Алексеевна продолжала осаждать приёмные влиятельных чиновников и вельмож. Первая ссылка поэта на Кавказ длилась недолго. Уже через несколько месяцев стараниями бабушки ему разрешили вернуться в столицу. Более того, бабушка добилась, чтобы внука перевели в элитный полк, занимавшийся охраной царской семьи. попасть в него считалось огромной честью, которой обычно удостаивались только самые благонадежные офицеры. Лермонтову, имевшему за плечами арест по политическому обвинению, дорога была туда закрыта. Но бабушка ради любимого внука добилась невозможного.

   Однако Лермонтов вскоре снова оказался под арестом. На этот раз из-за дуэли. Барант промахнулся, а Лермонтов благородно выстрелил в воздух.   В поединке никто не погиб, однако дуэли в империи жестоко карались, а повторный проступок поэта переполнил чашу терпения императора. Лермонтова вновь сослали на Кавказ. Николай Первый открыто рассчитывал, что чеченская пуля заставит замолчать дерзкого стихотворца.
   И хотя стихотворение "На смерть поэта" принесло Лермонтову популярность и открыло читающей публике поэтический дар поэта. Но в армии его как поэта не воспринимали, наоборот полковой командир после скандала за стихотворение ругал его:
- Ну ваше ли дело писать стихи?! Предоставьте это поэтам, а сами хорошенько командуйте своим взводом.
   Но этим советом Михаил Юрьевич не сочинять не воспользовался. А на передовой, лицом к лицу со смертью, Лермонтов удивил и врагов, и друзей.  Лермонтов проявил поразительное, почти безумное мужество. В июле 1840 года в кровопролитном сражении на реке Валерик Лермонтов командовал отрядом конной разведки. Это была самая опасная должность — «летучая сотня» шла впереди армии, первой принимая на себя удары горцев. Очевидцы вспоминали, что Михаил Юрьевич дрался с ледяным, хладнокровным бесстрашием.
   Он шёл в штыковые атаки, не кланялся пулям и сохранял абсолютное спокойствие там, где гибли опытные вояки. Командующий отрядом генерал Галафеев был восхищен действиями поэта и официально представил Лермонтова к высшей боевой награде — ордену Святого Владимира 4-й степени с бантом, а позже — к золотому оружию «За храбрость».
  Однако в Санкт-Петербурге боевые заслуги опального офицера принимали в штыки. Когда наградные списки легли на стол к Николаю I, император лично вычеркнул фамилию Лермонтова. Правитель страны категорически запретил давать поэту любые ордена или повышения в чине.

   Лермонтов любил Кавказ с детства. Именно сюда возила его бабушка, чтобы поправить здоровье. Михаилу Юрьевичу нравилась кавказская природа, но сейчас Кавказ был другой. На Кавказе, среди грохота пушек и свиста чеченских пуль, Лермонтов парадоксальным образом обрёл абсолютную внутреннюю свободу. Изгнанный из Петербурга, лишённый наград рукой императора, на передовой, его кабинетом стало открытое небо, а письменным столом — шершавые деревянные ящики из-под пороха и артиллерийских снарядов.
   Постоянная опасность не пугала, а как будто вдохновляла поэта. Он был весел, непрерывно шутил. Сослуживцы не понимали его презрение к элементарным правилам фронтовой безопасности. На войне, где каждый куст мог скрывать меткого стрелка, опытные офицеры старались слиться с местностью. Носили потемневшие от пыли черкески, выбирали лошадей неброской масти и никогда не высовывались без нужды.
   Михаил Юрьевич поступал с точностью до наоборот. Словно поддразнивая саму смерть, он выезжал на передовую на ослепительно белом коне и в красной рубахе. В сочетании с белым конем этот наряд превращал его в идеальную, вызывающую мишень. Он двигался вдоль линии фронта медленно, шагом, не пригибаясь при звуках выстрелов, пока вокруг свистели пули и взрывались снаряды. Эта безумная, вызывающая храбрость в бою удивительным образом сочеталась в Лермонтове с поразительной простотой в повседневной лагерной жизни.
   Как офицер и человек из высшего общества, Михаил Юрьевич имел все возможности устроиться на Кавказе с максимальным комфортом. Он мог требовать себе отдельную просторную палатку, личного повара, адъютантов и лучшие припасы. Лермонтов командовал небольшой группой таких же отчаянных смельчаков. К огромному удивлению простых солдат и казаков, опальный поэт полностью разделил с ними все тяготы суровой окопной жизни. Он категорически отказался от отдельного жилья и спал прямо на сырой земле, под открытым небом, плечом к плечу со своими бойцами.
    В холодные кавказские ночи, когда зубы стучали от ледяного горного ветра, великий русский поэт согревался точно так же, как и безвестные рекруты — прижавшись к товарищам по оружию. В часы затишья Михаил Юрьевич не уходил в офицерское собрание. Он садился в общий круг у задымлённого костра и ел деревянной ложкой простую кашу из одного котелка с рядовыми солдатами. Лермонтов без тени высокомерия делил с ними последний сухарь и глоток воды. Для человека, выросшего в роскоши этот добровольный отказ от комфорта был именно кодексом офицерской чести.
    Не смотря на бои Лермонтов в ту пору много сочинял, записывая  строчки на клочках бумаги, переплетах газет и книг и даже на стенках ящиков от снарядов..

   Лермонтов творил на самом краю пропасти, словно стремясь выговориться до конца, пока очередная пуля не прервала его земной путь. Далеко не всё, что Лермонтов лихорадочно доверял случайным бумажкам и снарядным ящикам, уцелело под кавказским небом. Военные будни были безжалостны к поэзии. Многие его пронзительные стихотворения, наброски поэм и сокровенные письма к друзьям бесследно затерялись в неразберихе суровой армейской почты.   Но то немногое, чему суждено было уцелеть, совершало настоящее чудо. Друзья поэта, затаив дыхание, разбирали его неровный почерк и немедленно несли стихи в печать. Каждая новая публикация в столичных журналах «Отечественные записки» и «Современник» производила эффект разорвавшейся бомбы. Читая строки, рождённые в окопной грязи и пахнущие порохом, Россия замирала от восторга. В этих стихах не было прежней светской фальши — в них дышала сама жизнь, величественная природа Кавказа и трагическая глубина человеческой души.   Так, вопреки воле императора, вычеркивавшего офицера из наградных списков, росла и крепла истинная, народная слава поэта. Пока сам Михаил Юрьевич спал на сырой земле под буркой, его имя гремело по всей империи.     Ночёвки на голой земле и тяготы кочевой военной службы в конце концов подорвали здоровье поэта. У него  стали болеть застуженные суставы (ревматизм), что он не мог ходить. Бабушка добилась отпуска и Лермонтова отправили лечиться в Пятигорск, знаменитыми минеральными водами. 
    В Пятигорске Михаил Юрьевич встретил товарища по школе гвардейских прапорщиков-Николая Мартынова.

  Мартынов, начитавшись романтических повестей, откровенно позировал. Он носил утрированно длинный черкесский кинжал, огромную папаху и вел себя как грозный горский воитель. Для Лермонтова, который только что вернулся из настоящих, кровавых окопов, эта фальшивая маска была смешна. В поэте вновь проснулся тот самый язвительный подросток, который не выносил фальши.   Михаил Юрьевич стал безжалостно высмеивать Мартынова при дамах отпустил очередную колкую шутку про «горца с большим кинжалом». Оскорбленный Мартынов вызвал поэта на дуэль.   В  июле 1841 года у подножия горы Машук разразилась сильная буря. Небо затянуло тучами, гремел гром, а косые струи дождя хлестали по лицам дуэлянтов. Лермонтов, верный своему презрению к смерти, шел к барьеру с легкой, почти веселой улыбкой. Он по-прежнему не воспринимал Мартынова - мартышку, как опасного противника. Когда секунданты скомандовали сходиться, Михаил Юрьевич поднял пистолет дулом вверх. Очевидцы вспоминали его последние слова, сказанные с горьким спокойствием: «Я в этого дурака стрелять не буду».   Мартынов же, чье самолюбие было смертельно ранено насмешками, целился долго и тщательно. Раздался оглушительный выстрел, слившийся с раскатом грома. Пуля пробила грудь поэта навылет. Лермонтов упал на сырую траву.    Все дороги в тот роковой день размыло от сильного дождя и друзья поэта никак не могли вывезти тело поэта с горы Машук. А бедная бабушка, узнав о смерти любимого внука, плакала так долго, что ослепла от слез.

   Михаил Юрьевич Лермонтов прожил совсем немного лет – двадцать шесть. Горько думать о том, сколько бы прекрасных произведений он написал бы еще, если бы более разумно и бережно относился к собственной жизни. Хотя "разумно и бережно" совершенно не подходят к Лермонтову-так и не успевшему повзрослеть вечному подростку русской литературы. И все-таки он успел написать такие прекрасные стихи и поэмы, что и сегодня, если вы их прочитаете, вам может показаться, что он написал про вас. А все потому, что стихи эти – словно разговор души с душою, словно рассказ о жизни души вашей, моей и того человека, который жил до вас и будет жить после вас. И такие стихи всегда вечны.

 Использованы материалы книги Валерия Воскоб